- Защищайтесь, Граф! – крикнул лысый паромщик, наливая себе очередной стопарик. Смеркалось, и часы вот уже восемь минут тянули свою унылую песню. Граф раздал по одной и сделал запись в бортжурнале.
Если Вы попали на эту страницу через поисковик, то скорее всего, видите только её, в то время как она является одним из фреймов, либо вообще относится к одному из дополнительных проектов. Для того, чтобы попасть на главную страницу сайта, нажмите сюда - она откроется в новом окне.
- Не трогайте журнал, – прорычал Иосиф, – на пароме я старший. А Ваше дело – подкидывать в топку.
Граф безразлично пожал ногами, подкинул Крестовую Даму и, пока она падала, выхватил пистолет и всадил ей между рёбер четыре пули. Пятая пуля прошла навылет и умчалась в пространство. Дама лежала прижмурившись, и только хриплое дыхание могло выдать её близкую смерть.
Иосиф вдруг странно успокоился и подошёл к ней. Дама ещё немного похрипела и, чмокнув на прощание губами (очевидно, это было дурной привычкой с детства), отошла в мир иной.
- И Вы будете утверждать, что сначала сто раз подумали? – безучастным тоном спросил паромщик Графа, который уже как ни в чём ни бывало чистил пистолет. – И как теперь играть в козла без неё?
Говоря это, Иосиф начал поглаживать стальную пепельницу, выполненную в форме головы Сократа (само собой, с отверстием наверху для выхода мыслей и входа пепла). Весил этот шедевр килограммов пять, и стало быть, как только поступило предложение найти даму где угодно, Граф нацепил шляпу, шпагу, маску и, прихватив с полки пару презервативов, исчез. Впрочем, не совсем незаметно – в комнату проникло немного свежего воздуха. Где-то за пределами видимости, а точнее, на краю слышимости послышалась ругань отвязываемой лодки.
Сейчас трудно судить, прав или не прав был наш аристократ, стреляя в живого человека ни с того ни с сего. Конечно, я бы посадил его на губу, причём на губу убитой им же Дамы, чтоб подумал суток пять о своём поведении. Но с другой стороны, дело моё маленькое – писать о всём происходящем и давать этому происходящему субъективную оценку. Так что с другой стороны – поступок этот Графа как нельзя лучше показывает ничтожность жизни всего сущего во Вселенной, и есть здесь что-то этакое ницшеанское. Фиг с ним, пусть едет.
- Вот и ладненько! – весело сказал Иосиф и опрокинул дожидавшийся его стопарик. Затем он пошлёпал сначала Сократа по плешине, обрамляющей ash-hole, как он это называл (иногда, правда, будучи сильно заплетающимся, язык поскальзывался на выбитом в нежном возрасте зубе, и получалось ass-hole), а потом шамиху по начинающей остывать заднице. Ляжка в ответ затрепетала, по старой памяти отзываясь на ласку. Иосиф имел обыкновение проделывать подобную процедуру после семнадцатого шкалика. Сократ в эти минуты очень жалел, что ему не приделали руки, а дама усаживалась паромщику на колени и обвивала руками его шею. Игра минут на двадцать прекращалась. Граф устраивался курить какой-то гаванский самосад, время от времени добавляя Сократу серого вещества, подавая парочке советы или поправляя съезжавшую крышу дамы.
На этот раз, как видите, всё получилось иначе. Выпив семнадцатый стопарь, Иосиф остался один. Чем донимала его просыпавшаяся в такие мгновения совесть, я не знаю. Так что давайте-ка пока осмотримся. Друзья наши находились в кают-компании весьма примечательного заведения, числящегося в реестре звёздного флота как паром. Говоря проще, это был паром. Флот же назывался звёздным лишь из-за красоты звучания. Всё, что в него входило, передвигалось не по звёздам, а по вакууму. Я бы и назвал флот вакуумным, да боюсь, меня не поймут ни Граф, ни Иосиф, ни министр звёздного флота. А для меня их понимание очень важно и целебно. К тому же со словом “вакуумный” у нас почему-то больше ассоциируется слово “пылесос”.
Итак, паром, как вы сами (интересно, откуда бы) могли догадаться, принадлежал компании “Иосиф и тараканы”. Совладельцев этой посудины жило в ней настолько много, что иногда, где-нибудь после сорок шестой дозы, глава фирмы стукал кулаком по столу и вопрошал спящего в тарелке Графа: “Кто в доме хозяин – я или тараканы?” Граф вежливо молчал, а насекомые не менее вежливо расходились по щелям, доставляя паромщику приятное думать, что он, но тем не менее унося с собой порядочное количество водки и колбасы. На самом деле владели они этим сооружением в пропорции “фифти-фифти”, чтобы никому не было обидно.
Паром назывался… А впрочем, какая вам разница? Его всё равно в конце переименуют. Продолжим осмотр. На палубе ровным счётом ничего не было за исключением шлюпки, на которой только что отвалил Граф. Почему палуба была лысой, как голова паромщика, не знает, пожалуй, и Сам Господь Бог (СГБ). Я же могу только осмелиться предположить, что Иосиф просто-напросто был лентяем и не купил туда ни одного приличного “Стейнвея” или, на крайний случай, “Мастейна”. Что ж, раз тут и поиграть даже не на чем, двинем вниз. Осторожно, ступеньки крутые – настолько крутые, что здороваются исключительно с Иосифом, да и то только когда он соизволит пересчитать их головой. (Я как-то раз тоже пересчитал, но что-то не помню, чтобы они поздоровались.) Узенький коридорчик, и вот она – дверь! Да не просто так себе заслонка, а всем дверям дверь! Кричи – не докричишься, стучи – не достучишься. Хоть весь злостью изойди – не откроется. Только ласку и понимала. Придёт Иосиф, бывало, домой, и минут десять её гладит и целует, пока та не растает от удовольствия. А то и в коридорчике ночевал, когда не в духе приходил. Я вот думаю, всем бы поставить такие двери, и люди узнали бы наконец, что такое счастье.
Кают-компания являла собой довольно обширное помещение неясных размеров. Пол её застилал персидский ковёр ручной работы с ворсом без малого по колено. Рисунок же мог вполне посрамить любую из прежде живших персидских красавиц. У меня есть аэрокосмическая фотография этого ковра, сделанная из-под потолка в ясную погоду. СГБ ты мой! – что там персидские красавицы, спортивная модель “шевролле” – и та давно отдыхает в гамаке. Прости, читатель, но краше слов для его описания я подобрать не смогу.
Кстати, о погоде. Ясная эта самая погода была здесь всего один раз – когда паром спустили со стапелей в вакуум и пустили туда Иосифа осмотреть, как да что. Он всё осмотрел, спустил воду в унитазе, сделал аэрокосмическую фотографию, похлопал строителей по плечу, закурил и пустил облако дыма. С этого момента барометр и упал. Навсегда. Тем не менее, вооружившись компасом и картой звёздного неба и держась рукой за стену, можно обойти всю комнату и увидеть (вооружившись биноклем и фонарём) прекраснейшие картины, покрывающие каждый квадратный сантиметр вертикальных поверхностей. Одна из картин – “Портрет Бубновой Дамы” – выполнена тараканами и подарена ими Иосифу. Выполнена она, как и всё, выполненное тараканами, очень оригинально: во-первых, в формате “animated gif”; во-вторых, они долго экспериментировали с красками, какой цвет получится, если, допустим, берлинская лазурь пройдёт сквозь тараканий желудок и кишечник (в данном случае получался коричневый). Ну и вот результат – высидели картинку что надо. Я вам скажу – сам Ван Гог обосрался бы, глядя на неё. Граф тоже приложил руку к осквернению девственно-белых поначалу стен. Углём он вывел все непристойные слова, какие знал (а знал он их, пожалуй, больше, чем Тургенев – пристойных). И наконец, не могу пройти мимо одной поистине выдающейся картины – моей. Мимо неё просто так не пройдёшь, потому что она выдаётся из стены на добрых полметра. У меня, знаете ли, дядя работает на гуталиновой фабрике, ну вот он и… сами понимаете, короче, картина гениальна, нету слов.
На противоположной стене висит Графова коллекция оружия. Уходя на какое-нибудь опасное задание вроде теперешнего, он берёт оттуда какую-нибудь опасную финтифлюшку. Иногда это снайперская винтовка, иногда – РПГ (выдранный им собственноручно из “Дюка” дебаггером), сейчас вот он отдал предпочтение клинку. Мне лично больше нравятся бумеранги. Приходя в гости на паром, я готов швырять их вечно. Первое время, конечно, было очень урожайным на вазы (за которые были плочены огромные деньги, а я ещё думал: и чего это Иосиф бешено вращает глазами?), но сейчас поставьте в ста шагах человека с яблоком на голове – голову я ему точно размозжу. Иосиф стреляет из арбалета. Скромно, надо сказать, стреляет. В портрет начальника который уже год попасть не может.
Ладно. В центре комнаты стоит стол чёрного дерева. Как и комната, стол этот – неясных размеров. Обычно раз в год, в Сочельник, Граф с Иосифом и с тараканами уносят с него грязную посуду куда-то на свалку. Затем где-то в магазине они покупают новую и аккуратно расставляют её по периметру стола и весь год живут спокойно, передвигаясь вдоль края что твои Мартовский Заяц с Болванщиком.
Интерьер довершают книжные шкафы, тянущиеся нескончаемой китайской стеной между оружием и картинами. Поскольку эта часть кают-компании самая удалённая от центра (а не потому, почему вы подумали), навещается она реже всего.
Так же нечасто случалось, что Иосиф размышлял. Его паромщицкая жизнь кипела ключом, не оставляя времени на деятельность мозга. То есть мозг-то, конечно, работал, но настолько быстро, что нисколько не задерживал движений рук, ног и всего того, что у Иосифа двигалось. А в такие редкие мгновения, как нынешнее, мозг позволял себе не заботиться о хозяине и подумать о чём-то своём, сокровенном, покинуть узкий мир желаний Иосифа и прошвырнуться по необъятным просторам Континуума Мыслей. Если ваш мозг никогда не бывал там, очень советую отпустить. В этом самом Континууме попадаются порой весьма дельные мысли: что, например, нужно предпринять, чтобы n человек смогли напиться на nn денег с максимальным эффектом и наименьшими затратами времени – поиск экстремумов, если не ошибаюсь. А на одном из сайтов в любое время можно найти курс доллара на это самое любое время.
Итак, Иосиф был в прострации, а мозг его витал не знаю где. И представлялось мозгу (а заодно и паромщику, поскольку последний с первым всё-таки соединён некоторым образом), что ведёт-де он свой корабль по морю алых маков, качающихся в пропахшем пеплом и порохом вакууме, но аромат этих цветов успешно перебивает вонь космоса, и солнечный ветер надувает паруса парома и заставляет море совершать колебания с амплитудой в шестьдесят примерно долларов и частотой порядка четырёх Герц (что соответствует длине волны сами знаете, какой) … (что, сдаётесь? – ладно, скажу – 24 копейки, по курсу на описываемый день; стоимость десяти метров – два бакса – помните?) Это всё физика, а Иосифу виделось такое!… Плыл он на своём пароме не поймёшь, то ли килем к звёздам, то ли килем к цветам, то ли килем к вонючему вакууму – всё смешалось в его видении. Качался мир, качалось море, качался пароход, то есть звездоход – всё с частотой порядка четырёх Герц. А надо ли вам объяснять, как Иосиф любил эту частоту! Сколько раз он сам входил на этой частоте в резонанс с Крестовой Дамой! Но какая дама может сравниться с резонансом всей Вселенной! И Иосиф просто млел, стекал по столу вниз на стул и дальше, на ковер с ворсом без малого по колено и рисунком персидской “шевролле”. Так он и сгинул бы там, в подступающем к горлу флаттере, но в этот самый момент хлопнула входная дверь, впустив порцию свежего воздуха и ухмыляющегося Графа, который держал за руку молодую девушку.
Это Иосиф увидел уже после того, как крепко выругался, отвесил оплеуху Сократу и обернулся, прогоняя остатки видения. Видение на прощанье зацепило в его сердце какую-то китайскую вазу. Та зашаталась (у паромщика чуть не случился инфаркт), но устояла (у паромщика отлегло).
Граф выдержал театральную паузу и торжественно произнёс:
- Ио, знакомься! Это новая Дама Крестей. Звать её Конкордия!
- Можно просто Кора, – добавила Дама бархатным голосом.
Иосиф, уже забыв об инфаркте и резонансе с цветами, с интересом оглядел её и спросил, кивая на Графа, – Он тебе всё объяснил?
Кора почтительно опустила ресницы, но когда вновь подняла их, паромщик понял, что отныне за семнадцатым стопарём сразу же без проволучек будет следовать восемнадцатый, девятнадцатый и до кучи двадцатый, чтобы не так дрожали руки. Осознавать это было весьма безотрадно, тем не менее, он взгляда не отводил. Так прошло двое суток, и в конце концов Иосиф сдался – высохла роговица. Он сморгнул, и пока моргал, девица вспрыгнула на край колоды и легко там затерялась. “1 : 0” – подумали оба, а Иосиф ещё и выпил. (Ирония судьбы: Конкордия по-латински – “Согласие”.)
Тем временем Граф уселся на своё место и пробежал глазами записи в бортжурнале, чтобы освежить в памяти ходы. Удовлетворённо хмыкнув, он взял колоду и начал её тасовать. Иногда появляясь на краю колоды, новая дама хитро ему подмигивала, впрочем, незаметно для Иосифа. А тот как раз занялся погребением её предшественницы. Поскольку метод погребения в нашем обществе был, есть и будет неизменным, пока стоит нерушимая Святая Русь, дама вылетела в форточку, провожаемая молитвой “Со святыми упокой” и лёгким прощальным пинком.
Граф продолжал тасовать карты. Самое время рассказать о нём. От роду ему было двадцать с чем-то лет (на шесть меньше, чем Иосифу). Графом его звали не просто так: Императрица пожаловала графский титул и Нобелевскую премию соседу его родителей, а ведь титул, в отличие от ума, передаётся строго по наследству. Когда сосед помер, папаша Графа не знал, то ли рыдать, то ли радоваться, а мамаша – то ли радоваться, то ли рыдать. В общем, самому Графу как раз стукнуло восемнадцать, и новое звание позволило ловко избежать армии. Он, как лицо аристократическое, мог теперь выбрать альтернативную службу, что с радостью и сделал – пошёл на паром подкидывать в топку, где он, что называется, тащился. Да, пока мы тут то да сё, в топке-то, между прочим, прогорает. Эй, Гра-аф!
Граф вдруг что-то вспомнил, подскочил, как ужаленный, кинул колоду на стол и кинулся сам быстрее ветра в машинное отделение.
- Ага, салага! Что я ему говорил! – торжествующе промычал паромщик, – Вот не дай СГБ заглохнет. Получит же он у меня!
Но ничего не заглохло, и через пять минут Граф вернулся.
- Когда же наконец всё это кончится? – по старой привычке спросил он, – Мне эти деньги уже вот где! (Надо объяснять, где?) Надо, пожалуй, объяснить ситуацию. Как дотошный читатель уже мог вычислить, курс рубля на описываемый день равнялся миллиарду долларов. Исходя из этого получалось, что выгоднее (в материальном плане) топить деньгами. Но горят они всё же быстрее угля, и Графу приходилось прямо-таки разрываться между столом и топкой, как Фигаро. Моральный план из-за этого здорово страдал. Иногда, правда, такая жизнь его доставала, и он отвязывал шлюпку, загружал её деньгами и привозил ведро антрацита. Хватало его, конечно, не на столько времени, как если бы горели те деньги, но зато он мог высыпать уголь в топку и идти час-другой играть спокойно. В такие дни Иосифу капитально не везло (а попросту, он не имел возможности исправить записи в бортжурнале). Сейчас же всё обошлось великолепно, и Граф в качестве платы за проигрыш дал поносить свою шляпу. Кроме того, ему досталось вытряхивать пепел и окурки из башки Сократа – занятие не для слабонервных. Когда ему приходилось это делать, Граф снимал со своей стены старинные доспехи самого капитана Блада (помните? – “Маррамакс инпирбукс!”). Поэтому у него было меньше отметин зубов. Впрочем, и паромщик шлёпал Сократа по лысине чаще, чем тот кусал его за пальцы. На этот раз обошлось. Мыслителя обмотали полотенцем. Однако Граф всё же был не в духе, и это, видимо, отразилось на его физиономии. Иосиф, напротив, улыбался и жмурился.
- Да будет Вам… – миролюбиво сказал он, – Бросьте… Объявляю через пять минут отпуск. Айдате на Кудыкину Гору смотаемся. Давно я там не был!
- Что там делать-то – воровать помидоры?
- Да нет, живёт там одна моя знакомая – Кудыка. Какой у неё самогон! Да и сама она ничего! Помидоры, не отрицаю, есть тоже, но их воровать не надо. Они её собственные. Мы их будем, насколько я Кудыку знаю, полоть и поливать.
- Э, нетушки! – протянул разочарованно Граф. – Давай-ка лучше в кабак.
Но Иосиф был матёр и хитёр. Он давно уже заметил белые разводы на щеках Графа, говорившие о том, что слёзы постепенно высыхают. Теперь же он точно был уверен, что их не осталось, а значит, жалеть его нечего. Он грохнул кулаком по столу (посуда подпрыгнула) и сладко произнёс:
- Нет уж, творогуша, мы поедем на Кудыкину Гору. Во-первых, она ближе в два раза, чем Ваш пресловутый кабак. Во-вторых, халява (прополка – мелочь). В-третьих, я так решил. В-четвёртых, смотри “в-четвёртых”.
И он ещё раз грохнул кулаком по столу (посуда вернулась на место). Делать нечего, прихватив чемодан со сменой белья и зубной щёткой, Граф поплёлся следом за Иосифом. В дверях он напомнил о топке, но и эта попытка изменить дело ничего не дала. Иосиф ещё раз повторил пункт первый. К тому же он построил тараканов и велел проветрить паром паром (я бы сказал “пропарить”, но это не моё дело), подмести полы и столы, и главное, следить за давлением. Какой-то таракан заикнулся, что манометр показывает погоду, и паромщик резонно затолкал его таракану в задницу.
- Смотрите тогда на барометр, – посоветовал он. Возмущённые насекомые промолчали, и правильно сделали, потому что барометр показывал то же самое.
Итак, Иосиф с Графом были на полпути к шлюпке, когда началась восьмая минута отпуска. Когда же она закончилась, вместе с ней закончился и отпуск. Завыла сирена – гордость национального зоопарка, и в небе, на облаке появилось голографическое изображение министра отпусков. “Голографическое” я говорю в буквальном смысле слова, потому что он как раз, сволочь, загорал на пляже и, нежась в объятиях южного солнца и лучистом взгляде какой-то тётки, изрёк: “Все отпуска временно отменяются, пока мне не взбрендит”. Но Иосиф, повторюсь, был матёр и хитёр. Он послал министра подальше, затащил в шлюпку безвольного Графа и скомандовал:
- Руби концы!
Подумав, Граф решил оставить хотя бы свой. Хватило, впрочем, одного Иосифова. Шлюпка взвизгнула, предвкушая дорогу, хильнула килем и затряслась на ухабах.